Моя университетская преподавательница английского языка, моя любовь и мой образец в педагогике, была блокадницей. Четверо их было среди моих преподавателей, делиться воспоминаниями они не любили, но мне удалось раскрутить их - в разное время, на небольшие эпизоды... Но удалось.
Этот рассказ - уже после сдачи госэкзамена по языку. Она как раз разболелась - перенервничала, слегла с сердцем и на экзамен не пришла. Мы остались без сочувствующего человека в комиссии. А группа была ее любимая и нелюбимая заведующим кафедрой. Мы... мобилизовались и сдали с блеском. С таким блеском, что комиссия обалдела. Даже самый безнадежный раздолбай вытянул на четверку...
Ну, это преамбула.
Мы ей позвонили, орали в трубку... она пригласила нас домой и сказала, что от такой новости она ожила и даже успеет создать пирог, пока мы до нее доедем - питерские расстояния...
Вот когда прискакали, за пирогом стали делиться впечатлениями, заодно я ввернула, что мы в общаге с подругой часто едим овсянку по ее рецепту (она с нами общалась только по-английски, этот рецепт выдала во время одного из занятий).  Так непривычно было говорить по-русски!
Вот с овсянки и начался разговор. Она-то и рассказала нам, почему овес в продаже бывает только в переработанном виде - пропаренный и плющеный ("Геркулес") или прожаренный и молотый (толокно).
"Первую блокадную зиму мы провели здесь. Юрочка (Юрий Владимирович, муж) был на казарменном положении, он специалист по радиотехнике. На фронт его не забрали - его фронт был здесь, инженеры по радиоделам были очень ценны.  Я не хотела с ним расставаться, а мама категорически отказалась эвакуироваться без меня. Ну, а потом уже и поздно было.  Так что зиму мы пережили. Он старался делиться с нами пайком, в общем - мы выжили. Его эвакуировали вместе с семьей, когда вывозили его завод. Это уже весна 42-го. Когда мы прибыли в место эвакуации, нам выдали паек - по скольку-то граммов овса. Мы смололи его на кофемолке квартирных хозяев, залили кипятком и ели эту кашицу - это был бальзам, это было счастье! Ели осторожно, при дистрофии не дай бог накидываться на еду! И вот Юрочка говорит мне: "Рена, по-моему, он слегка горчит..."  Я подумала: "Заелся он!"  У него все-таки на казарменном положении паек был чуть побольше...
А через несколько лет после войны мы решили вновь приготовить такой овес. Девочки, это было горше хинина! Овес же невероятно горький! А у нас тогда совершенно атрофировались вкусовые сосочки... У Юрия Владимировича питание было чуть получше, у него они не так атрофировались, он немного и почувствовал..."